Последние поэтические произведения Марины Цветаевой

12 июня 1939 г. Цветаева с сыном уезжает в СССР. Семья живет в подмосковном Болщеве, но в жизнь, казалось, налаженную, входит горе: 26 августа арестовывают ее дочь, несправедливо обрекая на лагерь и ссылку (она была полностью реабилитирована "за отсутствие состава преступления" лишь в 1955 году). В октябре следует арест С. Эфрона, расстрелянного в 1941г. и реабилитированного посмертно спустя годы. Для Цветаевой наступила тяжелая пора: неизвестность о близких, стоянье с передачами в тюремных очередях, болезни Мура, скитания по чужим углам - комната в Голицыне, три разных пристанища в Москве.

Ей пытаются помочь Пастернак, Тарасенков, предпринимается попытка в 1940 создать сборник избранных стихотворений, провалившаяся из-за отрицательной рецензии Зелинского, ей в лицо хвалившего стихи. Зарабатывает на жизнь Марина Ивановна переводами с французского, немецкого и других языков. Работает трудно, медленно, как во всем добиваясь совершенства. Глыбы подстрочников мешают заниматься своим, собственным, но она не может не творить. Рождаются лирические шедевры "Двух - жарче меха! Рук - жарче пуха!..", "Ушел, не ем...", "Пора! Для этого огня...", обращенные к литературоведу Е. Б. Тагеру, и "Все повторяют первый стих..." - к поэту А. А. Тарковскому, посвятившему Цветаевой несколько стихотворений. Как глубоко личное, выстраданное звучат ее переводы Ш. Бодлера ("О ужас! Мы шарам катящимся подобны...", "Бесплодна и горька наука дальних странствий ...", "Смерть. Старый капитан! В дорогу! Ставь ветрило!", и др.) Таков же и один из самых последних ее переводов стихотворения Г. В. Вебера: На трудных тропах бытия Мой спутник молодость моя.

Бегут, как дети, по бокам

Ум с глупостью, в середке сам.

А впереди - крылатый взмах:

Любовь на золотых крылах.

А этот шелест за спиной

То поступь Вечности за мной.

("Тропы бытия" 1971 г).

8 августа, провожаемая Пастернаком и Боковым, Марина Ивановна вместе с сыном пароходом уезжает из Москвы в Елабугу на Каме. Но ни там, ни в Чистополе, где живут семьи писателей, для неё нет работы, даже самой чёрной, - ни домработницей, ни судомойкой. Марина Ивановна приходит к мысли, что Мур с ней пропадёт - не прокормить; уже не раз она задумывается о самоубийстве - "год примеряет смерть", считая, что осиротевшему сыну люди помогут. "Смерть страшна только телу. Душа её не мыслит. Поэтому, в самоубийстве, тело - единственный герой", - рассуждает Цветаева. - "Героизм души - жить, героизм тела - умереть".

31 августа 1941 года, в отсутствие сына и хозяев, она повесилась, оставив записку сыну: "Мурлыга! Прости меня, но дальше было бы хуже. Я тяжело больна, это уже не я. Люблю тебя безумно. Пойми, что я больше не могла жить. Передай папе и Але - если увидишь - что любила их до последней минуты и объясни, что попала в тупик". Но не мене мучает вопрос: "зачем кому-то умирать, чтобы он нами был замечен?"

Вот так Марина Ивановна и умерла, не зная точно, но упорно веря, что она не останется забытой и ненужной, что её поймут и оценят по достоинству. Но как же так вышло: и живую не уберегли, и мертвую потеряли? А где лежит Цветаева - теперь уже, наверное, не установишь, со смертью старухи-хозяйки, проводившей когда-то на кладбище невезучую квартирантку, последняя ниточка оборвалась. Почти всю свою жизнь Цветаева скиталась по чужим домам и в последний свой час чужую веревку приладила к чужому гвоздю, и после смерти места не имеет.

Она была человеком-птицей, которая летала по свету и творила добро. А тогда, в ту минуту, разве знали кого хоронят? Мы-то давно ли узнали?! "Я слишком любила смеяться, когда нельзя". Что ей ограды, что цепи, камни, надписи? При жизни ни одна цель не могла удержать - и эта, могильная, не удержала. Русская поэтесса похоронена в русской земле - чего же ещё надо? Все цветы родины у её изголовья. В Москве родилась, в Петербург наезжала, к Крыму гостила, в Париже, Берлине и Праге эмигрантствовала, а повесилась здесь, в глубокой нашей провинции, в русском городке среди татарских деревень, в домишке, где последний раз перепал ей глоток родного воздуха. Никто не обязывал, могла бы и дальше дышать - сама не захотела. В общем-то от покойных поэтов-классиков нам не так уж много и надо: чтоб были гонимыми, чтобы мучались от нищеты, чтобы умерли молодыми и желательно не своей смертью.

Уж сколько их упало в эту бездну,

Разверстую в дали

Настанет день - когда и я исчезну

С поверхности земли

       

Застынет все, что пело и боролось

Сияло и рвалось

И зелень глаз моих

И нежный голос

И золото волос ...

Если бы она знала, что мы придем и будем искать следы ее жизни и смерти, - сколько нас еще будет ... перерешила бы она? Нас не было - улицы - и она. Мы каждый день бывали на кладбище. Сколько имен, сколько крестов, памятников, могильных камней. А имени, которое мы ищем - нет. Марины нет. Исчезла.

А может, лучшая потеха

Перстом Себастиана Баха

Органного не тронуть эха?

Распасться, не оставив праха

На урну ...

Все сказано ею самой!

Наши поиски тщетны?

Мы не знаем.

Мы будем искать!