Жизнь и творчество Б. Л.Пастернак

ПАСТЕРНАК, БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ (1890-1960), русский поэт, прозаик, переводчик. Родился 10 февраля 1890 в Москве.

Начиналось же все с музыки. И живописи. Мать будущего поэта Розалия Исидоровна Кауфман была замечательной пианисткой, ученицей Антона Рубинштейна. Отец - Леонид Осипович Пастернак, знаменитый художник, иллюстрировавший произведения Льва Толстого, с которым был тесно дружен.

Дух творчества жил в квартире Пастернаков на правах главного, всеми боготворимого члена семьи. Здесь часто устраивались домашние концерты с участием Александра Скрябина, которого Борис обожал. "Больше всего на свете я любил музыку, больше всех в ней - Скрябина", - вспоминал он впоследствии. Мальчику прочили карьеру музыканта. Еще в пору учебы в гимназии он прошел 6-летний курс композиторского факультета консерватории, но... В 1908 Борис оставил музыку - ради философии. Он не мог себе простить отсутствие абсолютного музыкального слуха.

Юноша поступил на философское отделение историко-филологического факультета Московского университета. Весной 1912 на скопленные матерью деньги он поехал продолжать учебу в немецкий город Марбург - центр тогдашней философской мысли. "Это какое-то глухое напряжение архаического. И это напряжение создает все: сумерки, душистость садов, опрятное безлюдье полдня, туманные вечера. История становится здесь землею", - так Пастернак описывал полюбившийся навеки город в одном из писем на родину.

Глава марбургской школы философов-неокантианцев Герман Коген предложил Пастернаку остаться в Германии для получения докторской степени. Карьера философа складывалась как нельзя более удачно. Однако и этому началу не суждено было осуществиться. Молодой человек впервые серьезно влюбляется в бывшую свою ученицу Иду Высоцкую, заехавшую вместе с сестрой в Марбург, чтобы навестить Пастернака. Всем его существом завладевает Поэзия.

Я вздрагивал. Я загорался и гас.

Я трясся. Я сделал сейчас предложенье, -

Но поздно, я сдрейфил, и вот мне - отказ.

Как жаль ее слёз! Я святого блаженней.

Я вышел на площадь. Я мог быть сочтён

Вторично родившимся. Каждая малость

Жила и, не ставя меня ни во что,

В прощальном значеньи своём подымалась.

(Марбург)

Стихи приходили и раньше, но лишь теперь их воздушная стихия нахлынула столь мощно, неодолимо, взахлеб, что стало невозможно ей противостоять. Позже в автобиографической повести Охранная грамота (1930) поэт попытался обосновать свой выбор, а заодно дать определение этой овладевшей им стихии - сквозь призму философии: "Мы перестаем узнавать действительность. Она предстает в какой-то новой категории. Категория эта кажется нам ее собственным, а не нашим состоянием. Помимо этого состояния все на свете названо. Не названо и ново только оно. Мы пробуем его назвать. Получается искусство".

По возвращении в Москву Пастернак входит в литературные круги, в альманахе Лирика впервые напечатаны несколько не переиздававшихся им впоследствии стихотворений. Вместе с Николаем Асеевым и Сергеем Бобровым поэт организовывает группу новых или "умеренных" футуристов - "Центрифуга".

В 1914 вышла первая книга стихов Пастернака - Близнец в тучах. Название было, по словам автора, "до глупости притязательно" и выбрано "из подражания космологическим мудреностям, которыми отличались книжные заглавия символистов и названия их издательств". Многие стихотворения этой, а также следующей (Поверх барьеров, 1917) книг поэт впоследствии значительно переработал, другие никогда не переиздавал.

В том же, 1914, он познакомился с Владимиром Маяковским, которому суждено было сыграть огромную роль в судьбе и творчестве раннего Пастернака: "Искусство называлось трагедией, - писал он в Охранной грамоте. - Трагедия называлась Владимир Маяковский. Заглавье скрывало гениально простое открытие, что поэт не автор, но - предмет лирики, от первого лица обращающейся к миру".

"Время и общность влияний" - вот что определило взаимоотношения двух поэтов. Именно схожесть вкусов и пристрастий, перерастающая в зависимость, неизбежно подтолкнула Пастернака к поиску своей интонации, своего взгляда на мир.

Марина Цветаева, посвятившая Пастернаку и Маяковскому статью Эпос и лирика современной России (1933), определяла разницу их поэтик строчкой из Тютчева: "Все во мне и я во всем". Если Владимир Маяковский, писала она, - это "я во всем", то Борис Пастернак, безусловно - "все во мне".

Действительное "лица необщее выраженье" было обретено в третьей по счету книге - Сестра моя - жизнь (1922). Не случайно, что с нее Пастернак вел отсчет своему поэтическому творчеству. Книга включила стихи и циклы 1917 и была, как и год их создания, поистине революционной - но в другом, поэтическом значении этого слова:

Это - круто налившийся свист,

Это - щёлканье сдавленных льдинок,

Это - ночь, леденящая лист,

Это - двух соловьёв поединок.

       

(Определение поэзии)

Новым в этих стихах было все. Отношение к природе - как бы изнутри, от лица природы. Отношение к метафоре, раздвигающей границы описываемого предмета - порой до необъятности. Отношение к любимой женщине, которая...вошла со стулом, / Как с полки, жизнь мою достала / И пыль обдула.

Подобно "запылившейся жизни" в данных строках, все явления природы наделены в творчестве Пастернака не свойственными им качествами: гроза, рассвет, ветер очеловечиваются; трюмо, зеркало, рукомойник оживают - миром правит "всесильный бог деталей":

Огромный сад тормошится в зале,

Подносит к трюмо кулак,

Бежит на качели, ловит, салит,

Трясёт - и не бьёт стекла!

(Зеркало)

"Действие Пастернака равно действию сна, - писала Цветаева. - Мы его не понимаем. Мы в него попадаем. Под него попадаем. В него - впадаем... Мы Пастернака понимаем так, как нас понимают животные". Любой мелочи сообщается мощный поэтический заряд, всякий сторонний предмет испытывает на себе притяжение пастернаковской орбиты. Это и есть "все во мне".

Эмоциональную струю Сестры моей - жизни, уникального в русской литературе лирического романа, подхватила следующая книга Пастернака Темы и вариации (1923). Подхватила и приумножила:

Я не держу. Иди, благотвори.

Ступай к другим. Уже написан Вертер,

А в наши дни и воздух пахнет смертью:

Открыть окно, что жилы отворить.

(Разрыв)

Между тем, эпоха предъявляла к литературе свои жестокие требования - "заумная", "маловразумительная" лирика Пастернака была не в чести. Пытаясь осмыслить ход истории с точки зрения социалистической революции, Пастернак обращается к эпосу - в 20-х годах он создает поэмы Высокая болезнь (1923-1928), Девятьсот пятый год (1925-1926), Лейтенант Шмидт (1926-1927), роман в стихах Спекторский (1925-1931). "Я считаю, что эпос внушен временем, и потому... перехожу от лирического мышления к эпике, хотя это очень трудно", - писал поэт в 1927.

Наряду с Маяковским, Асеевым, Каменским, Пастернак входил в эти годы в ЛЕФ ("Левый фронт искусств"), провозгласивший создание нового революционного искусства, "искусства-жизнестроения", должного выполнять "социальный заказ", нести литературу в массы. Отсюда обращение к теме первой русской революции в поэмах Лейтенант Шмидт, Девятьсот пятый год, отсюда же обращение к фигуре современника, обыкновенного "человека без заслуг", ставшего поневоле свидетелем последней русской революции, участником большой Истории - в романе Спекторский. Впрочем, и там, где поэт берет на себя роль повествователя, ощущается свободное, не стесненное никакими формами дыхание лирика:

То был двадцать четвёртый год. Декабрь

Твердел, к окну витринному притёртый.

И холодел, как оттиск медяка

На опухоли тёплой и нетвёрдой.

(Спекторский)

Привыкшему руководствоваться правотою чувств, Пастернаку с трудом удается роль "современного" и "своевременного" поэта. В 1927 он покидает ЛЕФ. Ему претит общество "людей фиктивных репутаций и ложных неоправданных притязаний" (а подобных деятелей хватало среди ближайшего окружения Маяковского); кроме того, Пастернака все меньше и меньше устраивает установка лефовцев "искусство - на злобу дня".

В начале 30-х годов его поэзия переживает "второе рождение". Книга с таким названием вышла в 1932. Пастернак вновь воспевает простые и земные вещи: "огромность квартиры, наводящей грусть", "зимний день в сквозном проеме незадернутых гардин", "пронзительных иволог крик", "вседневное наше бессмертье"... Однако и язык его становится иным: упрощается синтаксис, мысль кристаллизуется, находя поддержку в простых и емких формулах, как правило, совпадающих с границами стихотворной строки. Поэт в корне пересматривает раннее творчество, считая его "странной мешаниной из отжившей метафизики и неоперившегося просвещенства". Под конец своей жизни он делил все, что было им сделано, на период "до 1940 года" и - после. Характеризуя первый в очерке Люди и положения (1956-1957), Пастернак писал: "Слух у меня тогда был испорчен выкрутасами и ломкою всего привычного, царившими кругом. Все нормально сказанное отскакивало от меня. Я забывал, что слова сами по себе могут что-то заключать и значить, помимо побрякушек, которыми их увешали... Я во всем искал не сущности, а посторонней остроты". Однако уже в 1931 Пастернак понимает, что: Есть в опыте больших поэтов Черты естественности той, Что невозможно, их изведав, Не кончить полной немотой. В родстве со всем, что есть, уверясь, И знаясь с будущим в быту, Нельзя не впасть к концу, как в ересь, В неслыханную простоту. (Волны) "Черты естественности той" во Втором рождении настолько очевидны, что становятся синонимом абсолютной самостоятельности, выводящей поэта за рамки каких бы то ни было установлений и правил. А правила игры в 30-е годы были таковы, что нормально работать и при этом оставаться в стороне от "великой стройки" стало невозможно. Пастернака в эти годы почти не печатают. Поселившись в 1936 на даче в Переделкине, он, чтобы прокормить свою семью, вынужден заниматься переводами. Трагедии Шекспира, Фауст Гете, Мария Стюарт Шиллера, стихи Верлена, Байрона, Китса, Рильке, грузинские поэты... Эти работы вошли в литературу на равных с его оригинальным творчеством. В военные годы, помимо переводов, Пастернак создает цикл Стихи о войне, включенный в книгу На ранних поездах (1943). После войны он опубликовал еще две книги стихов: Земной простор (1945) и Избранные стихи и поэмы (1945). В 1930-1940 годы Пастернак не устает мечтать о настоящей большой прозе, о книге, которая "есть кубический кусок горячей, дымящейся совести". Еще в конце 10-х годов он начал писать роман, который, не будучи завершенным, стал повестью Детство Люверс - историей взросления девочки-подростка. Повесть получила высокую оценку критики. Поэт Михаил Кузмин даже поставил ее выше пастернаковской поэзии, а Марина Цветаева назвала повесть "гениальной". И вот с 1945 по 1955 годы в муках, не пишется - рождается роман Доктор Живаго, во многом автобиографическое повествование о судьбе русской интеллигенции в первой половине ХХ в., особенно в годы Гражданской войны. Главный персонаж - Юрий Живаго - это лирический герой поэта Бориса Пастернака; он врач, но после его смерти остается тонкая книжка стихов, составившая заключительную часть романа. Стихотворения Юрия Живаго, наряду с поздними стихотворениями из цикла Когда разгуляется (1956-1959) - венец творчества Пастернака, его завет. Слог их прост и прозрачен, но от этого нисколько не бедней, чем язык ранних книг: Снег на ресницах влажен, В твоих глазах тоска, И весь твой облик слажен Из одного куска. Как будто бы железом, Обмокнутым в сурьму, Тебя вели нарезом По сердцу моему. (Свидание) К этой чеканной ясности поэт стремился всю жизнь. Теми же поисками в искусстве озабочен и его герой, Юрий Живаго: "Всю жизнь мечтал он об оригинальности сглаженной и приглушенной, внешне неузнаваемой и скрытой под покровом общеупотребительной и привычной формы, всю жизнь стремился к выработке того сдержанного, непритязательного слога, при котором читатель и слушатель овладевают содержанием, сами не замечая, каким способом они его усваивают. Всю жизнь он заботился о незаметном стиле, не привлекающем ничьего внимания, и приходил в ужас от того, как он еще далек от этого идеала". В 1956 Пастернак передал роман нескольким журналам и в Гослитиздат. В том же году Доктор Живаго оказался на Западе и спустя год вышел по-итальянски. Спустя еще год роман увидел свет в Голландии - на сей раз по-русски. На родине атмосфера вокруг автора накалялась. 20 августа 1957 Пастернак писал тогдашнему партийному идеологу Д. Поликарпову: "Если правду, которую я знаю, надо искупить страданием, это не ново, и я готов принять любое". В 1958 Пастернак был удостоен Нобелевской премии - "за выда

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Рефератов нет, есть поурочные планы и разработки уроков